Михаил Агапов: Нужны оригинальные идеи

Хорошо, наверное, быть лучшим университетом. Но интереснее и полезнее стать особенным, узнаваемым, со своей изюминкой вузом. Так считает доктор исторических наук, заведующий сектором социальной антропологии Института проблем освоения Севера С О РАН, старший научный сотрудник лаборатории исторической географии и регионалистики ТюмГУ Михаил Агапов.

— Михаил Геннадьевич, сегодня вообще уместно говорить об особенностях, о современных тенденциях развития исторической науки, исторического образования?

- Для современной российской исторической науки настоящее время чрезвычайно сложное и чрезвычайно интересное. Но нельзя говорить об исторической науке как об одном монолитном целом. Она представлена разными кафедрами, институтами, исследовательскими центрами, разными людьми, научными школами.

Есть такое понятие — историческая политика. Оно появилось в самом конце XX века, наибольшее распространение получило в начале XXI-го. Это когда перед историками (не только перед российскими, во всем мире) ставится задача, государственный заказ, если хотите, обосновать с опорой на исторические факты правильность тех или иных актуальных политических решений.

То есть история для современных правительств является важнейшим мобилизационным ресурсом. Работающие прежде всего на выполнение «госзаказа» — это историки-пропагандисты. А есть историки-исследователи, которые совсем необязательно должны быть либералами и критиками условного «режима». Просто для них целью является не доказать что-либо, а исследовать, понять, как устроено общество, как сложилась та или иная ситуация.

— Такая «двунаправленность» отражается на историческом образовании?

- По идее, не должна, поскольку вузовский преподаватель — прежде всего исследователь. То есть мы должны довести до студентов, что такое историческая наука, исторический источник, как с ним работать, каковы методы изучения этого источника. Как говорил Макс Вебер в своей знаменитой лекции «Наука как призвание и профессия», нужно очень четко различать занятие политикой и занятие наукой. Ни в коем случае нельзя превращать академическую кафедру в политическую трибуну. Это требование в равной степени относится и к критикам, и к адептам. Дело науки заключается в том, чтобы «содействовать обретению ясности», постоянно прояснять картину мира. Для меня это базовый принцип, для моих коллег, полагаю, тоже. У нас есть реальная исследовательская работа.

Например, развивается такое интересное направление, как история повседневности, главным образом — на местном материале. И Тюмень здесь представляет собой очень интересный кейс: город долго был «медвежьим углом», потом рывок в развитии в годы войны, следующий — с началом нефтегазового освоения региона. Взрывной рост порождал определенные проблемы, вызовы.

Очень интересно и плодотворно развивается направление «историческая география», во многом благодаря открытию Лаборатории исторической географии и регионалистики. Просто колоссальный подъем у наших археологов. Немало интересного на других кафедрах. И все это естественным и лучшим образом воздействует на качество исторического образования в университете.

— В прошлом году в соавторстве с коллегой Федором Корандеем вы опубликовали любопытную статью «Пять одиноко светящихся окон на опустевшем истфаке…», в которой среди прочего отмечаете, что «постоянно предпринимались попытки создать новую, более совершенную университетскую среду». Вхождение в главный отечественный проект по развитию российских университетов, более известный под брендом «5−100», можно назвать одной из «попыток»? И как повлияло это на деятельность историков ТюмГУ?

- По первому вопросу — несомненно. Только, думаю, это уже не попытка, а именно вхождение в более совершенную университетскую среду.

Что касается второго вопроса, еще как влияет, и, надеюсь, не только на историков. Прежде всего, это обязывает к определенным действиям. В частности, к расширению контактов с российским и зарубежным научным сообществом. В этом плане интересными представляются взаимоотношения с Европейским университетом в Санкт-Петербурге, с его факультетом антропологии, в частности, направлением «Североведение». Для ТюмГУ, даже исходя из его географических позиций и традиций работы с северными территориями области, это очень перспективное направление.

Резко и высоко поднялась планка требований к качеству исследований. Их результаты должны публиковаться прежде всего в изданиях, входящих в базы данных SCOPUS и Web of Science, — это правильное направление, действительно, мы должны писать, читать на иностранных языках и входить в международное сообщество. Однако, как показывает практика, есть масса способов опубликовать в рейтинговых журналах далеко нерейтинговые тексты, «накрутить» себе индекс Хирша, т. е. так или иначе добиться соответствия формальным требованиям. Тогда как для вхождения в международное научное сообщество в первую очередь нужны оригинальные идеи, которые будут ассоциироваться с названием университета. У нас возведено почти в бренд, что мы — лучший университет в мире. Хорошо, наверное, быть лучшим университетом. Но интереснее и полезнее быть вузом особенным, узнаваемым, со своей изюминкой. Поэтому, на мой взгляд, очень важно использовать нахождение университета в «5−100» как раз для того, чтобы поддержать уже имеющиеся и создать новые перспективные исследовательские направления.

Говоря об историческом направлении и том сегменте, в котором я работаю, считаю, что такой изюминкой может быть уже упомянутая историческая география. Сейчас мы с коллегами готовим одноименный онлайн-курс, будет, возможно, переиздание учебника, формируется интересный творческий коллектив. Считаю, налицо все предпосылки создания здесь эффективного центра исторической географии, притягивающего не только тюменских, но и российских, зарубежных ученых этого направления.

— Это своеобразная дорожная карта доктора Агапова по развитию исторического образования, науки в ТюмГУ?

- Слишком громко. Просто доктор Агапов обращает внимание на то, что историческая география — очень перспективное направление.

— Вы начинали в ТюмГУ студентом, сегодня — авторитетный и уважаемый ученый, имеете право на персональную дорожную карту развития университета. Что в ней можно увидеть?

- Будем говорить, подразумевая соответствующие материальные ресурсы?.. Не открою ничего нового, если скажу, что самое главное — люди. А потому начал бы с поддержки существующих и формирования новых научных коллективов, способных создать интеллектуально привлекательную, конкурентную научную среду.

Считаю, не надо создавать какой-то законченный проект, именуемый идеальным университетом. Научная среда будет этот идеальный университет постоянно воспроизводить из себя, отвечая на новые обстоятельства и вызовы, которые имеют свойство меняться с завидным постоянством. Но, повторюсь, при условии, что она сама будет высоко интеллектуальна, конкурентоспособна, открыта, интегрирована с другими научными коллективами.

Может быть, моя точка зрения покажется идеалистической, но я верю (история науки об этом свидетельствует): настоящего ученого в деревню сошлют, в ГУЛАГ посадят — он и там будет заниматься наукой. А при возможности выбора он придет туда, где есть привлекательная интеллектуальная среда. Не хочу сказать, что сам я такой, но это мой идеал, и я к нему стремлюсь.

Научная среда подразумевает и широкий набор научных лабораторий и центров. Если я правильно понимаю смысл развития университета по Проекту 5−100, там такой курс заложен.

Источник:

Управление информационной политики ТюмГУ