Дмитрий Байдуж: «Я этим увлекаюсь, занимаюсь, мне об этом интересно говорить»

Своим мнением о путях в науку, научной школе и других составляющих жизни и деятельности молодого ученого делится кандидат исторических наук, доцент кафедры археологии, истории древнего мира и средних веков Дмитрий Байдуж.

— Дмитрий Валерьевич, в ТюмГУ сформировалась целая плеяда интересных молодых исследователей средневековья. Это свидетельствует о наличии в университете своей школы медиевистики или пока открывает перспективы ее рождения?

- Научная школа в наиболее признанной трактовке — это, как минимум, три поколения ученых, которых связывает не только направление исследований, но и единство взглядов, какой-то теоретический стержень, общность методологии. И, соответственно, признание во внешней среде. Иначе это банальное сообщество коллег, занимающихся близкими по форме темами. На мой взгляд, у нас в Институте истории и политических наук ни на одной из кафедр не существует научной исторической школы. Хотя бы в силу того, что университет молодой. Надеюсь, это дело будущего, перспективы есть.

— И ваша «плеяда молодых», работающих по средневековью, станет основоположником научной школы медиевистики…

- Думаю, им станет наш шеф. Заведующий кафедрой Александр Георгиевич Еманов первым начал развивать медиевистику в институте, мы — второе поколение. А когда войдут в науку наши ученики — вот и третье. Но, повторюсь, научная школа — не арифметическое сложение поколений, главное — преемственность проблематик, подходов.

С проблематикой, кстати, возникают некоторые вопросы. Медиевисты в широком смысле — это все, занимающиеся средневековьем. Во многих странах к ним относят только исследователей западного, латиноязычного средневековья, противопоставляя их византинистам. У нас на кафедре как раз много византинистов (я не из их числа), считаю, что византинистика у нас больше развита, чем исследования западноевропейского средневековья. Александр Георгиевич, например, «универсал», в обоих направлениях добился весьма неплохих результатов.

— Хорошая научная школа, как правило, немало внимания уделяет популяризации своей сферы интересов. Открытые (или публичные) лекции родились с первыми университетами. Сегодня, похоже, они вступили в эпоху ренессанса. Вы активный участник таких мероприятий…

- Действительно, эта практика вполне средневековая по времени появления, знание — всеобщее достояние. Я бы не стал говорить о ренессансе, публичные лекции практикуются во все времена, пусть и с разной интенсивностью.

Есть несколько разновидностей таких мероприятий в зависимости от их цели, аудитории. Например, на Западе традиционны иннаугурационные публичные лекции — когда человек избирается на какую-то преподавательскую должность, он дает открытую лекцию для всех заинтересованных: коллег, экспертов, студентов, чиновников, чтобы представить себя во всей красе профессиональных компетенций.

— Что открытая лекция дает ученому и слушателю?

- О последних лучше у них и спросить. Возможно, банальное удовлетворение любопытства, жажда познания. На талантливых лекторов ходят как на шоу. Кого-то привлекает возможность полемики…

О мотивах лектора уже обмолвился (иннаугурационные), могу говорить также исходя из личного опыта. Чаще тему предлагает сам лектор, и это дает ему возможность сказать о том, что он считает по-настоящему актуальным и интересным. Я, например, использую такую площадку, чтобы рассказать о злободневных проблемах в современной медиевистике — науке о средних веках.

Возможно, покажется странным, но в современном обществе наблюдается небывалый интерес к средневековью. При этом существует набор стереотипов, который формируется со школьных лет, не без участия кино и художественной литературы: рыцари, ведьмы, инквизиция… Я убеждаюсь в этом, общаясь со студентами, когда начинаю цикл лекций на втором курсе. Между тем в средневековой цивилизации рыцари, например, составляли менее одного процента общества, а около 90 процентов — крестьяне, о которых сохранилось куда меньше исторических свидетельств, так как церковных летописцев, в значительной степени формировавших традицию, крестьяне интересовали, наверное, в последнюю очередь. Поэтому пытаюсь строить лекции таким образом, чтобы как-то скорректировать расхожее мнение о целой эпохе.

Всегда нужно учитывать, с какой аудиторией общаешься. Исходя из этого посыла, открытая лекция — это своеобразный компромисс между тем, что ты считаешь нужным донести до других, и тем, что они готовы воспринять. Например, в Учебно-научной школе университета по программе «Гуманитариус» я стремлюсь показать детям, что знает современная наука о таком сложном, многообразном, неоднозначном мире средневекового рыцарства. Это как раз с тех позиций «коррекции расхожего мнения» по теме, которая у всех на слуху.

Мне доводилось участвовать в нескольких тюменских сайнс слэмах (Science Slam — научные бои, относятся к образовательно-развлекательному формату edutainment, подразумевающему игровое обучение). Туда приходят разные по специализации люди, и результаты своего исследования представляешь в яркой, предельно простой и доступной форме, как за чашкой чая.

Открытые лекции в Школе перспективных исследований — это своеобразный кастинг и очередная проба своих сил. Слушали эксперты, коллеги с целью оценить, насколько можешь быть востребован в соответствии с архитектурой будущей образовательной структуры университета.

То есть всякий раз абсолютно разные аудитории. И я этим увлекаюсь, занимаюсь, мне об этом интересно говорить. Считаю, что это полезно мне и востребовано публикой. То есть, как говорится, совмещаю приятное с полезным.

— Трибуна открытой лекции — это своеобразное признание ученого?

- Самый традиционный путь к открытой лекции: организаторы предложили институту, тот — кафедре, здесь — конкретному человеку. Если есть тема, которая, на ваш взгляд, будет актуальна и интересна данной аудитории, можно принимать предложение. Понравится слушателям и организаторам, приглашают в дальнейшем. Я попал сюда так. Если это признание, можно испытывать чувство некоторого удовлетворения.

— В чем, на ваш взгляд, вы уже преуспели, каковы планы в исследовательской работе?

- Не один год работаю над созданием каталога средневековых печатей Тевтонского ордена «Cospus sigillorum ordinis Theutonicorum». Одновременно провожу исследование этих печатей, изучаю корпоративное сознание и то, как оно визуализируется, как представляется в воплощенных образах. Например, если у чиновника, или другого человека, есть своя печать, а в средние века это была очень распространенная и значимая практика, он буквально многократно передавал себя через изображение, как мы это делаем сегодня посредством фотографии, только в символической форме. Очень интересно выявить, почему из всего гигантского фонда идей эпохи он выбирал те или иные для саморепрезентации, соотнося себя с ними.

Эта работа совершенно безгранична. Сейчас пишу статью по сфрагистике (наука, которая изучает печати) в один из Scopus’овских журналов.

— В вашей биографии немало успехов в отечественных и зарубежных грантовых конкурсах. Грант — это оценка уже проделанного или стимул к новому действию? И, второе, что посоветуете молодым коллегам, студентам в отношении грантов?

- Участвую в этом с аспирантских времен. Система грантов сейчас — едва ли не единственный способ эффективно заниматься наукой, что всегда было недешевым делом. Конкретно в моем случае — выбраться за границу в архивы, так как я оторван от объекта моего изучения, все средневековые орденские грамоты с печатями хранятся в западных архивах.

Что касается совета: если это человеку нужно (каждый сам для себя выстраивает систему приоритетов), надо просто участвовать в конкурсах. В случае неудачи не опускать руки, анализировать и осмысливать возможные ошибки. Это непросто, так как фонды о них не сообщают, поэтому на начальном этапе не зазорно попросить поделиться опытом прошедших эту школу коллег.

— И в заключение. Какие изменения, новации, перспективы и т. п. можно отметить в историческом образовании и науке ТюмГУ после вхождения университета в Проект 5−100?

- О каких-либо серьезных результатах, радикальных переменах, думаю, говорить рано. В научной составляющей можно, наверное, обратить внимание на повышение публикационной активности. Я бы не стал ассоциировать это только с материальным стимулированием, ведь для хорошей публикации и материал должен быть соответствующим, а для этого надо потрудиться.

Из зримого можно говорить об увеличении числа абитуриентов. Надо это соотносить с участием в «5−100»? Не знаю, хотя публичность вуза и его авторитет все-таки подросли. Хотелось бы, чтобы количество активнее перерастало в качество.

И здесь я не могу не поддаться соблазну сравнения. Немецкие, польские студенты, с которыми мне доводилось общаться, ментально выглядят старше наших, мотивированнее на получение знаний. Если они пришли, например, на исторический факультет, то пришли за историческими знаниями, и работать собираются именно на этом поприще. У нас, к сожалению, рядом с мотивированными невооруженным взглядом можно увидеть просто пришедших за дипломом о высшем образовании. Очень хотелось бы, чтобы в результате преобразований вуза и наши ребята больше занимались наукой, а потом приятным времяпрепровождением. Еще лучше, если образовательный, научный процессы им и станут.

Источник:

Управление стратегических коммуникаций ТюмГУ