Евгений Борисов: «Из 100 стартапов интересен один»

25 мая было подписано соглашение о сотрудничестве между Тюменским технопарком, Тюменским государственным университетом и инвестиционной компанией Kama Flow. О том, чем это выгодно для ТюмГУ, ожидать ли в ближайшее время всплеска интереса со стороны крупных российских корпораций к научным разработкам и как решить проблему «утечки мозгов», нам рассказал Евгений Борисов, партнер, директор по развитию Kama Flow.

- Евгений, расскажите, что предполагает это партнерство.

- Мы, как частная инвестиционная компания, сейчас запускаем венчурный фонд, который будет специализироваться на работе с университетами. Планируем объединить несколько ведущих технологических вузов из разных регионов России, начиная с Дальнего Востока и заканчивая Южным федеральным округом, и вместе с этими университетами как стратегическими научными партнерами инвестировать в стартапы, которые рождаются или развиваются внутри университетских экосистем. Это необязательно стартапы сотрудников или студентов-аспирантов, важно, чтобы они были как-то аффилированы с деятельностью вузов. Потенциальным участником этого фонда мы видим РВК (АО «Российская венчурная компания»), а также ряд частных вкладчиков, в том числе представителей тех регионов, где располагаются вузы-партнеры.

Мы рассчитываем, что в той или иной форме управляющая компания Тюменского технопарка также станет участником нашего фонда. Здесь получается очень хорошая синергия: есть региональные деньги, региональный вуз, при этом средства, которые аккумулируются в фонде, сразу масштабируются за счет федеральной поддержки РВК (всего фонд планируется размером около 2,5 млрд рублей). Помимо ТюмГУ, в проекте участвуют Новосибирский госуниверситет, Томский государственный университет систем управления и радиоэлектроники, надеюсь, в ближайшее время присоединится Донской государственно-технический университет, есть и еще пара кандидатов.

- Насколько я понимаю, это взаимовыгодное сотрудничество, вы получаете интересные стартапы, университеты — возможности для их развития. У вас ведь наверняка уже был опыт сотрудничества с вузами?

- Мы около 5 лет работаем как венчурные инвесторы и в большей степени занимаемся «тяжелыми» наукоемкими проектами, причем достаточно широкого профиля, помогаем претворять в жизнь разработки университетских ученых. Поэтому мы хорошо понимаем, как работать с вузами. Безусловно, этот опыт двоякий. Я, наверное, не открою большую тайну, если скажу, что наши сильные вузы нередко ведут себя как собака на сене. Они накопили, еще с советского периода, достаточно большой интеллектуальный капитал, но пока он не оценен, у него нет экономического «смысла», он просто, условно говоря, складирован. С одной стороны, мы понимаем, что это некая сокровищница, а с другой — даже не знаем, где именно «копать». Поэтому тут есть как плюсы, так и минусы. К тому же любой вуз — это, прежде всего, образовательное учреждение, ориентированное на привлечение абитуриентов и затем — выпуск на рынок квалифицированных и востребованных специалистов. А все задачи, связанные с развитием новых бизнесов, с трансфертом технологий, находятся немного на периферии его приоритетов. Хотя уже есть «продвинутые» университеты, которые понимают, что современный мир изменился и роль высших учебных заведений тоже неизбежно будет меняться. Современный вуз — это уже не просто научно-образовательное учреждение, а некий конгломерат инновационных проектов и систем. Мы стараемся находить такие вузы — с живой и современной средой.

- То есть Тюменский госуниверситет подпадает под эти критерии?

- Безусловно. Опять же, исходя из своего опыта, скажу, что здесь важен даже не столько масштаб вуза или его какие-то достижения, сколько качество команды, которая этим вузом управляет. Это для нас первично при выборе партнера среди учебных заведений. Конечно, значимо и участие вуза в Проекте «5−100». Плюс мы стараемся собрать в своем фонде университеты, которые были бы из разных регионов и различались по своей специфике, чтобы не происходило внутренней конкуренции. ТюмГУ имеет очень интересную для нас специализацию: с одной стороны, это инновации в нефтегазовом секторе, с другой, нефтехимия, экология — то, чего нам не хватало. К тому же вуз очень комплементарен нашим общим идеям.

- Вы говорите, что сейчас инновационная среда аккумулируется вокруг современных вузов, с другой стороны, не секрет, что в России по-прежнему существует проблема «утечки мозгов», поскольку наша страна значительно хуже способна удерживать и привлекать таланты, чем страны — лидеры инноваций. У вас есть какой-то рецепт, как можно было бы эту ситуацию переломить?

- Панацеи здесь нет, есть набор неких разрозненных идей. Во-первых, позитивным инструментом я считаю мегагранты, которые были внедрены некоторое время назад. Они позволили видным российским ученым, у которых сложилась карьера на Западе, вернуться и получить деньги на крупные исследовательские программы. Каждый мегагрант формирует вокруг себя команду, лабораторию, фактически это готовая научная школа. Подобных примеров достаточно много в биотехнологиях, разработке новых материалов. Второй подход — это, безусловно, удержание молодых учёных за счет некоего «симбиоза»: нужно дать им возможность одновременно продолжать научную академическую карьеру и зарабатывать на коммерциализации своих идей и разработок, если они этого хотят. Сейчас молодой ученый либо начинает свой бизнес и уходит из науки, либо работает над научной программой, но руки у него, по сути, связаны. Третья идея — создание комфортной среды жизни внутри и вокруг вуза. Начиная с бытовых условий и заканчивая современными, укомплектованными лабораториями. Ведь зачастую уезжают не столько ради денег или карьеры, сколько из-за проблем с инфраструктурой: условно, ученому нужно поставить эксперимент, а оборудование для него есть только в Израиле или в Германии, и здесь выбор очевиден.

Вообще, лучшая защита — нападение. Я уверен, что нам нужно агрессивно привлекать зарубежных студентов и постдоков со всего мира. В Советском Союзе была достаточно мощная практика, к нам приезжали ребята из Африки, Латинской Америки. Сейчас этот приток идет, во-первых, слабее, во-вторых, вузы «заточены» на коммерческие результаты, на тех же китайцев. Причем упор идет больше на медицину и гуманитарный блок, естественно-научный сегмент выпадает. Я считаю, что направление надо усиленно развивать. Чтобы иностранные студенты питали нашу университетскую среду. Привлекать пакистанцев, индусов, то есть ребят из тех стран, где талантливое население, но высшая школа доступна немногим. Восточная Европа — тоже хороший рынок.

- Проблема «утечки мозгов» в инвестиционные хабы усугубляется отсутствием спроса на инновации со стороны крупного российского бизнеса. Об этом, в частности, говорится в «Национальном докладе об инновациях в России в 2016 году». Какова надежда на то, что наши промышленные гиганты повернутся лицом к научным достижениям?

- На самом деле, это проблема номер один. Существует мнение, что крупные предприятия не заинтересованы в инновациях. Это, конечно, не так. Интерес есть. Просто корпорация обычно не умеет взаимодействовать с внешними небольшими игроками, начиная от того, как устроена корпоративная система закупок, и заканчивая самой идеологией научно-исследовательской работы в корпорациях. К тому же люди, отвечающие в крупной компании за внедрение инноваций, зачастую воспринимают стартапы как конкурентов, которые претендуют на их бюджеты. В принципе можно надеяться на то, что корпоративная культура изменится. Потому что мы видим, что в России появилось несколько крупных покупателей в сфере телекома, IT, интернета: Mail.Ru, Rambler. Это очень хороший сигнал для рынка. Традиционные отрасли — нефтянка, машиностроение, металлургия — что-то покупают, но не так активно. Мне кажется, здесь должен произойти какой-то эволюционный скачок, поскольку те же корпорации начинают создавать венчурные фонды, проводить акселераторы на заказ. Рынок так или иначе должен стать более зрелым, просто надо немного подождать.

- Наверное, в этом ключе можно отметить и инициативу правительства, которое совместно с РВК проводит работу по созданию корпоративных венчурных фондов. Говорят, что это может стать шагом к тому, чтобы компании привлекали вузы к развитию инноваций и совместным научным разработкам. Согласны вы с этим?

- Да, я с этим полностью согласен. К сожалению, примеров успешно действующих корпоративных венчурных фондов в России не так много. А те, которые есть, зачастую действуют скорее как финансовые инвесторы. То есть нацелены не столько на решение внутренних проблем и задач корпорации, сколько на получение доходности. Они могут инвестировать в проекты, которые не учитывают приоритетов инновационного развития компании, создавшей фонд. Есть тут некое противоречие…

- Сегодня (26 мая, Тюменский технопарк. — Авт.) вы присутствовали на «Битве стартапов». Было там что-то интересное для вашей компании?

- В принципе, у подобных мероприятий существует некий «закон жанра»: из 100 представленных проектов один интересный. По крайней мере, для конкретного инвестора. Безусловно, сегодня определенные пометки я для себя сделал, и с кем-то из стартаперов будем общаться. В целом выборка достаточно разнообразная и мультирегиональная, что очень хорошо. С другой стороны, очевидно, что многие авторы не до конца понимают, нет сформулированного инвестиционного предложения. А инвестор не должен его додумывать за создателя проекта.

- Какими ключевыми характеристиками должен обладать проект, чтобы попасть под ваше «крыло»?

- Первое — это слаженная эффективная команда, желательно из трех-четырех человек. Один отвечает за научную составляющую, другой — за технологическую, третий — за маркетинг и коммерческую часть. Это идеальная конфигурация. Второе — это реальное ноу-хау. Я сейчас говорю не про защищенную интеллектуальную собственность, а про то, что в работе должна быть научная новизна, которая имеет некое практическое применение. И третий маркер, тоже крайне значимый, — наличие положительных откликов или, может быть, производственных испытаний с промышленными предприятиями.

Но здесь важна и вторая сторона медали — наши собственные ожидания. Проект должен соответствовать нашему инвестиционному фокусу, нашим приоритетам. Кроме того, нам необходимо понимать, чем, кроме денег, мы можем помочь стартапу. Потому что деньги, в конце концов, можно взять и в банке. Хорошо, когда наши знания и компетенции усиливают будущий бизнес.

- Сколько сейчас проектов в портфеле компании, расскажите о самых знаковых для вас…

- Мы ведем около дюжины проектов. Если говорить об интересных, есть, например, Bitblaze. Это компания из Омска, производит сверхплотные системы хранения данных, серверы, которые, помимо прочего, работают на процессоре «Эльбрус». По сути, это единственный сервер, который без оговорок можно назвать российским. В принципе, мы достаточно много их поставляем и в ведомства связи, и в Минсвязи, и частным игрокам, например ДубльГИС. Есть в портфеле перспективный интернет-проект — b2b-export.com. Это такая электронная торговая площадка для российских несырьевых экспортеров, которая работает со странами третьего мира — Африкой, Латинской Америкой. Проект существует несколько лет, из подобных стартапов в России он, пожалуй, самый крупный и успешный.

- Значит, вы инвестируете не только в отечественные стартапы…

- Преимущественно все-таки в России, но есть очень успешные инвестиции в Юго-Восточной Азии. В свое время смотрели на рынок ближнего Востока, в частности, в Эмиратах в местном аналоге Сколково — Silicon Oasis — у нас даже был офис какое-то время.

- На каких условиях вы обычно финансируете проекты?

- Как правило, берём долю 15−30% от уставного капитала против наших инвестиций. Если вкладываем собственные деньги, без партнеров, то где-то около 100−200 тысяч долларов по текущему курсу, то есть в диапазоне 5−10 млн руб. Если с партнерами, то чек может быть в 3−4 раза выше. Мы, в отличие от многих фондов, не отстраняемся от проекта, а глубоко в него погружаемся, в том числе и в операционную деятельность.

- Есть ли цель прийти к какой-то определенной цифре по количеству проектов?

- В классических венчурных фондах обычно жесткие инвестиционные стратегии, четко обозначено количество проектов, в которые они должны инвестировать. У нас такого нет, потому что мы частная компания, в этом смысле нам чуть проще. Могу сказать, что в среднем в год инвестируем 3−4 проекта.

- Много ли среди них «провальных»?

- Большинство. Классическая история для венчурного инвестора, когда 8 из 10 проектов «погибают» практически сразу. У нас этот рейтинг выживаемости чуть лучше, потому что мы не фонд и в целом меньше инвестируем, более тщательно следим за своими вложениями. Но где-то половина из всех проинвестированных проектов уже закрыта. То есть они списаны и понесены убытки.

- Знаю, что вы проводите мастер-классы, например, на тему, как построить финансовую модель, где искать первых инвесторов. Может быть, раскроете секрет, где же искать первых инвесторов?

- Во-первых, у нас в стране проходит большое количество мероприятий федерального уровня, посвященных стартапам, к примеру GenerationS, Startup Village. Точно так же есть программы на уровне отдельных регионов, вот в них точно нужно участвовать, это полезно с образовательной точки зрения, поскольку является некой психологической подготовкой к тому, что такое работа с внешним инвестором. Помимо этого, есть несколько баз данных с контактами инвесторов — Rusbase, Spark. Хотя, безусловно, привлечение инвесторов — вопрос непростой, часто это происходит спонтанно, непредсказуемо. Кстати, мы верим, что именно адекватные университеты должны помогать в этом процессе — через центры интеллектуальной собственности, ведь вуз обычно так или иначе формирует вокруг себя среду бизнес-ангелов, экспертов и индустриальных партнеров. ТюмГУ в этом плане — хороший пример, держит руку на пульсе, подобных университетов в России не так много.

Источник:

Управление стратегических коммуникаций ТюмГУ