Интервью, опубликованное в «Инвест-Форсайт», посвящено этическим вопросам, которые неизбежно появляются с развитием цифровых технологий. Можно ли считать новые технологии моральным вызовом? Не опасно ли перекладывать ответственность на автоматизированные системы? Как определить этику в правила для искусственного интеллекта? На эти и другие вопросы ответил Игорь Чубаров, доктор философских наук, проректор Тюменского государственного университета, директор Института социально-гуманитарных наук. Полную версию интервью можно прочитать по ссылке.
Почему этика?
— Игорь Михайлович, первый вопрос простой: почему «цифровая этика»? Понятно, что цифровые технологии имеют все большее значение для нашей жизни, но почему они считаются моральным вызовом, что в них вообще этически значимого?
— Во-первых, один из самых актуальных вопросов, который сегодня беспокоит массовое сознание, — это не заменят ли нас машины в принятии решений, связанных c фундаментальными моральными ценностями: добром, честностью, общественным благом
Этот вопрос связан с появлением новых акторов, новых субъектов этики, ведь традиционно считалось, что субъектами этики являются только люди. Но сегодня, делегируя многие решения технике, мы должны отдавать себе отчет в том, какие это будет иметь последствия для межчеловеческих отношений. А последствия здесь очевидны: трансформируется наше понимание добродетелей, меняются представления о том, что такое хорошо, а что плохо.
Второй момент связан с тотальным проникновением цифровых технологий в нашу повседневную жизнь; с тем, как из-за использования различных гаджетов и сервисов меняются наши межличностные отношения, представления о добре и зле, безобразном и прекрасном.
И дело не только в том, что большая часть нашего общения опосредована ими фактически, но и в том, что каждая из технологий привносит в нашу, даже бытовую, коммуникацию дополнительный смысл, причем уже на этапе выбора того или иного средства связи: телефонный звонок, e-mail, сообщение в WhatsApp или Viber, «ВКонтакте» или Facebook
— Послать сообщение по WhatsApp — не то же самое, что по е-мейлу?
— Понимаете, коммуникативные посредники меняют не только архитектуру наших отношений, но и их смысл — привносят в них не только новое темпоральное, временное, измерение, но и особым образом организуют наши переживания, эмоции, чувства. С другой стороны, сами мессенджеры добавляют нечто существенное к содержанию сообщений.
Так, если мы отправляем сообщение в WhatsApp и наш партнер на него не отвечает, то очевидным образом можно предположить, что он просто занят. Однако если мы видим, что сообщение прочитано сразу, а ответ следует спустя два часа или больше, это уже расценивается как знак нежелания продолжать общение или даже намек на желание расстаться.
— В XIX веке был еще такой жест — возвращение писем нераспечатанными.
— Сегодня это происходит в течение нескольких минут или часов. И люди, которые находятся в постоянном контакте, интерпретируют цифровые следы с этической точки зрения и на основании этого принимают решения о том, как к ним относятся их собеседники, кому уместно написать в Facebook, а кому — в ВК. Сейчас исследователи пытаются это глубинно и системно анализировать и интерпретировать и, можно сказать, закладывают основание для нового цифрового морального кодекса. Конечно, он не будет иметь принудительного характера, не будет содержать жестких правил и запретов, он скорее про понимание, про то, как сегодня перестраиваются межличностные отношения, как их поддерживать в Сети, про то, чтобы адресат не только читал ваши сообщения, но и отвечал на них адекватно.
Этика и соцсети
— Относится ли к этому же кругу та проблема, что, как мы видим, общение в соцсетях значительно менее сдержано какими-то этикетными нормами?
— Разумеется. Этикет тоже преобразуется. Есть цифровой, сетевой этикет — правила поведения в Сети, и этот феномен исследуется и философами, и социологами.
В профессиональной, да и повседневной коммуникации на бытовом уровне мы ищем новые способы выражения, отсюда вся эта тема со смайликами, эмоджи, стикерами, лайками — это формирование другого типа визуальных взаимоотношений. Введение этих новых визуальных элементов восполняет дефицит возможностей выражения в письменных сообщениях.
Я считаю, что непосредственные отношения, живое общение, об утрате которых часто жалеют «консерваторы», сами по себе были очень травматичными, они были связаны с тяжелыми этапами российской и мировой истории. Все они представляют собой единую сложную систему. В ней надо разбираться, в том числе изучая изменения этических принципов. Но последние не то чтобы исчезли, они изменились.
Поэтому нельзя однозначно заявлять, что сегодня межличностные отношения утратили моральную ценность, стали поверхностными и во всем этом виноваты гаджеты и новые разработки. Коммуникативные цифровые технологии скорее пытаются, или помогают, восполнить те потери и дефициты, которые возникли в реальной социальной жизни. Они, по сути, протезируют часть коммуникации, которая в реале приводила к социальным взрывам или к потере искренности.
— Пандемия усилила эти тенденции?
— Ковид внес в эту тему совершенно особый акцент. Давайте честно. По сути, мы о той реальности, в которой находимся, не только социальной, но и природно-социальной, мало что знаем. И она время от времени подкидывает человечеству неприятные сюрпризы. Таким сюрпризом стала глобальная пандемия Covid-19. И цифровые технологии — почти единственное, что позволило нам не утратить человеческий облик, не потерять наши связи и сохранить практики в период кризиса мирового масштаба.
При этом обнаружилось, что наши технологии недостаточно развиты, что не все имеют к ним доступ. А то, что они не вполне позволяют воссоздать ситуацию непосредственной коммуникации, — еще более важный вопрос. Становится очевидно, что благодаря цифровым технологиям общество интегрируется, люди не теряют профессиональных связей, продолжают делать свою работу и даже вести обычную жизнь: приобретать необходимые товары и пользоваться различными услугами.
Кроме того, цифровые медиа еще и создают новые качества этих коммуникаций. Они отражают реальную конкуренцию в обществе, они позволяют получать преимущества тем, кто лучше разбирается в них, кто активно развивается не только в плане пользования, но и в плане производства новых цифровых возможностей. В области образования, например, это очень актуальная тема — сейчас студент любого направления подготовки, будь то гуманитарий или естественник, должен обладать необходимым уровнем цифровой культуры. И этика составляет ее важную часть.
Машина контролирует человека
— Продолжая тему соцсетей, как вы относитесь к тому, что можно было бы назвать проблемой «цензуры Твиттера»?
— Здесь важно учитывать контроль со стороны государственных органов, причем не только в России. В Китае, в Америке, в Европе подходы к этой проблеме варьируются, но центральная власть должна контролировать эти вещи, это общее место, это очевидно. И как быть компаниям, которые более-менее независимы? Они не могут просто игнорировать это, поэтому они должны вводить иногда такие меры, которые в глазах среднестатистического европейца, для которого главной ценностью является свобода, или исполнение собственных желаний, выглядят как цензура.
С развитием технологий этика таких корпораций, как «Фейсбук» и «Твиттер», будет меняться и более-менее синхронизироваться с тем, что имеет место в «большом обществе», в реальных отношениях людей. Реальное и цифровое уже и так тесно переплетены, но разница именно в том, что цифровое выглядит пока немножко неповоротливым: оно отстает от непрерывно изменяющихся отношений к этим запретам в обществе.
— Не технологизируется ли сама этика? Раньше мораль казалась чем-то эфемерным, что есть в человеческих головах, но не фиксируется в законах. Сейчас этика сама становится чем-то вроде индустрии: появляются этические кодексы, этические комитеты, биоэтика, прикладная этика. А еще ее можно воплотить в правилах для искусственного интеллекта.
— Конечно, технологизируется. В этом и вызов, потому что технологии бывают разные. Бывают технологии, которые приводят к разрешению нерешенных проблем, например проблемы насилия. А бывают технологии, которые, наоборот, усиливают и укрепляют определенные социальные противоречия. Например, этика, которой мы следуем в нашей повседневной жизни, — это вещь, которую можно нарушать более-менее волюнтаристски, всегда считая, что я потом исправлю ситуацию. Например, я сейчас соврал, но потом скажу правду, рассуждая так, что правда эта никому не нужна, а ложь поможет спасти тебя или другого человека, или какую-то общность, коллектив.
Но в обществе так не бывает. Общество — сложная система. А так как гармонизацией отношений занимаются репрессивные органы, это всегда вызывает какие-то недовольства, но в конце концов это как-то работает. Когда это на себя берут технологии, происходит, по сути дела, то же самое, только при более четкой ориентации на большие данные, которые извлекаются из различных источников. Это огромные данные, которые раньше ни одной силовой структуре не были доступны. Естественно, это очень большой потенциал для того, чтобы регулирование, требующее технологизации, достигало своих целей.
— Каких целей?
— Цели не изменились — это всеобщее благо, мир, отсутствие насилия, несправедливости и так далее. Чтобы исполнять ветхозаветные заповеди, например, на которые все еще ориентируется человечество, необходима помощь машин. Только они могут исполнить заповедь «не убий». Мой коллега, философ Кирилл Мартынов в одной из статей в журнале «Логос» тонко описал, как машина, в отличие от человека, может не решать «убий — не убий», а быть запрограммированной на то, чтобы вообще не убивать — никогда. Все зависит от количества полученных данных, от способа их обработки, от системы, в которую этические нормы также должны включены. Вопрос в том, какие это нормы, кто их задает.
Свобода и ответственность
— Нельзя ли считать, что важнейшая моральная проблема технологического мира заключается в том, что у человека имеется соблазн все больше снимать с себя ответственность и все меньше контролировать различные аспекты своей жизни, перекладывая их на хорошо работающие автоматизированные системы?
— Вопрос об ответственности лежит в основании некоторых философских теорий, например свободы воли. Существует ли вообще свобода воли — или человек лишь пешка в сложной игре биологических и социальных систем? Если так, то к нему нельзя предъявлять требования ответственности. Однако именно на основании признания свободы воли у человека мы в случае нарушения им какого-либо закона привлекаем его к ответу. Машина в этом смысле оказывается странным актором.
Снимается ли с человека ответственность за действия, которые она совершает? На самом деле нет, потому что кто-то машину или программу разработал. Если работа машины приводит к последствиям, которые противоречат закону или представлениям о справедливости, о добре и зле, то, конечно, никто машину наказывать не будет, ее будут исправлять. Человек в этом смысле меньше поддается исправлению. Когда он совершает преступление, какой-то аморальный поступок, его ограничивают в правах, наказывают, однако это далеко не всегда позволяет достичь цели — предотвратить повторное совершение тех же действий. Более того, человек может даже еще больше ожесточиться.
— Не надо наказывать?
— Чтобы человек не ожесточался, с ним надо поступать как с машиной — обучать. И в этом, пожалуй, состоит тот урок, который мы можем извлечь для человека из глубокого обучения искусственного интеллекта. Человек, который делегирует машине какие-то обязанности, решения, от ответственности не освобождается. Наоборот, появляется возможность осознать ее, поставить вопрос о человеческих возможностях, важности последствий его действий для других.
У каждого человека, конечно, разный жизненный опыт и может быть свое представление о добре и зле, здесь мы еще должны учитывать различный культурный и исторический бэкграунд. Однако общее место в отношении реализации этического момента межличностных отношений как раз и состоит в том, чтобы соотносить свои действия с возможными последствиями, которые они будут иметь для других людей.
Но если копнуть глубже, свобода воли как таковая — это очень абстрактная, опасная и неверифицируемая идея. При этом я не говорю о том, что свобода — что-то плохое, нет. Но, может быть, с точки зрения реализации межличностных отношений в практической плоскости нам действительно будет проще принять идею о том, что никакой свободы воли нет, и мы должны просто действовать по определенным правилам, чтобы как минимум не нарушать границы других? Это вопросы дискуссионные, как вы понимаете, из серии «вечных».
— Но правила не могут существовать без ответственности за их нарушения…
— Совершенно верно, поэтому мы каждый раз взываем к ответственности другого человека за то или иное совершенное им действие, особенно если оно затрагивает нас самих. У нас ограниченное число возможностей для реализации свободы. И чаще всего, когда мы пытаемся увеличить эти возможности, мы нарушаем свободу другого. Соответственно, свобода — понятие релятивное, социальное, а не индивидуальное и субстанциальное. Это ценность, которая реализуется только в каком-то общении, взаимодействии, а оно сильно трансформировалось на современном этапе.
И сегодня, когда мы говорим о цифровой этике, мы вынуждены примерять эту идею и на других акторов, те же машины, которые имеют как минимум право развиваться. Если им запрещать это делать на основании разных пессимистических предположений о том, к чему это приведет, мы никогда не сделаем следующий шаг в развитии общества, шаг к тому, чтобы через машины лучше понять свою собственную человеческую природу и свободу, в том числе с точки зрения морали и нравственности.
Беседовал Константин Фрумкин.
Источник:
Текст подготовлен по материалам делового журнала «Инвест-Форсайт»
Фото: «Инвест-Форсайт»
