Лев Манович: Интерфейс – новая стадия бюрократии

Лев Манович: Интерфейс – новая стадия бюрократии

28 Ноября 2018 1712

Исследователь новых медиа, основатель лаборатории Cultural Analytics Lab, профессор Городского университета Нью-Йорка Лев Манович – об исчезновении смартфонов, слиянии соцсетей и новом большом проекте на базе ТюмГУ.  

Манович Л. DSC_0164.jpg

— Сейчас смартфон — главный проводник между нами и информацией, наш главный медиум. Как вы считаете, имеет ли смартфон 2018 года какие-то явно устаревшие формы и плох ли он сейчас?

— Прекраснейший вопрос. У меня уже есть ответ. Я бы сказал так: главная устаревшая часть вашего смартфона — это он сам. Когда он появился 15 лет назад, возникли разные форм-факторы: например, раскладушка. И потом, когда Apple в 2007 году выпустил первый iPhone, пришла форма коробочки с экраном, который постепенно становится всё больше и больше. Сам дизайн постепенно исчезает. Сейчас у производителей состязание: кто создаст более красивое покрытие сзади телефона. В принципе, это единственное, что осталось от дизайна.

Всю историю человеческой цивилизации, начиная от пещерного искусства и до сегодняшнего дня, люди создавали большие платформы для коммуникации, будь то рисунки коров в пещерах, фрески Джотто, картины передвижников или экран вашего компьютера с резолюцией 5000 пикселей. И в каком-то смысле развитие цивилизации очень зависит от этого носителя информации — экрана.

И ваше поколение я очень жалею: с одной стороны, оно очень глобальное, а с другой — постоянно тырится в такую маленькую штучку. Это какой-то странный момент, и я думаю, что он уйдет. Мы не знаем, какой будет форма, но компании часто показывают видео, из которых можно заключить, что появится какая-то штучка, которая будет разворачиваться — что-то наподобие газеты. Я думаю, что в течение следующих пяти-семи лет смартфон в таком виде, как он существует сегодня, исчезнет.

— Сможет ли смартфон вообще отказаться от железа и материальной формы?

— Я думаю, что да. Но я не могу сказать, когда. Посмотрим, скажем, на эволюцию телевизоров: это был огромный ящик с малюсеньким экраном, а последние модели — как обои, которые вы наклеиваете на стену. В принципе, мы уже отказались от железа: девайс просто стал экраном. Но всё равно есть экран, на который вы смотрите.

В этом есть свои прелести. Например, я делаю семинар: к большому экрану можно подойти и обсудить. А у генералов в XIX-XX веках был такой большой стол, где стояли фигурки, которые показывали расположение армии, и они проектировали свою битву. То есть идея поверхности, которая позволяет вместе работать, очень важна. Не случайно во всех компаниях есть огромные экраны.

Конечно, можно предсказать, что пройдет энное количество лет, и не будет такого девайса, информация будет проецироваться внутри вашего глаза или где-то еще. Но мне кажется, что идея коллективного изображения, пространства, поверхности останется, потому что это позволяет вместе проецировать и воображать, и это совершенно другое.

Виртуальная реальность — это трёхмерное пространство, в котором очень просто потеряться. Оно травматично.

Может быть, не все знают, но виртуальная реальность была придумала в 1966 году, прошло уже более 50 лет. И когда вы в неё попадаете, непонятно, куда идти. Почему нет трёхмерной визуализации информации? С ней очень сложно работать. Сейчас появляется дополненная реальность — с ней уже лучше, но это всё равно пока не имеет достаточного разрешения.

Хотя в научной фантастике много десятилетий существует идея, что будет такой cyber space, как в фильмах показывают: все лежат в креслах и находятся в виртуальном пространстве, оно очень детализировано, и там можно все делать. Но пока технически и концептуально этого нет, а вот сделать экран вне нас, на который мы сможем смотреть — это существует, это работает. 

Поэтому моё предсказание: смартфон исчезнет и появится какая-нибудь совсем другая вещь. Может быть, у вас будет экран на кончике мизинца, может быть, изображение будет проецироваться прямо на вашей сетчатке. Но также останутся внешние поверхности — экран, интерфейс как часть социального пространства. 

— Давайте немного поговорим про соцсети. Я считаю, что Instagram — самая популярная социальная сеть на данный момент. Он есть у большинства активных пользователей, там можно общаться в директе, оставлять комментарии. Но в App Store Instagram, равно как и YouTube, не принадлежат категории «Соцсети», а числятся в «Фото и видео». Получается, что коммуникации внутри приложения недостаточно, чтобы ему быть соцсетью? И что тогда есть вообще социальная сеть?

— Прекрасный вопрос, на который невозможно ответить. Как вы знаете, коллективные формы коммуникации в интернете появились в 70-е годы. E-mail изобретена в 1972 году, потом появляется Bulletin Board и так далее. И, конечно, в первые 25–30 лет это была текстовая коммуникация. Поэтому, когда в конце 90-х годов появляются первые соцсети, у них уже есть прообразы.

Вот мы недавно делали проект, где изучали Twitter, используя "большие данные" — 270 миллионов твитов с изображением и геолокацией, опубликованных по всему миру в определенный период (несколько лет). В 2011 году появилась возможность прикреплять изображение к посту. Но вы не могли поставить само изображение, только ссылку на него, а саму картинку — это стало возможно только в 2014 году. Поэтому концепция соцсетей, которые набирают свою популярность с 2000-х и до сих пор используются, предполагает, что это только текстовые сети.

А потом стали появляться такие вещи как Flickr, YouTube — это 2004 и 2005 года. И вот было такое разделение: есть социальные сети — они для коммуникации через язык, для текстовой, академической коммуникация. А YouTube, Flickr, Instagram — это 2010 год — это такая свалка, куда вы просто сваливаете видео, фото и так далее. И идея, что там есть комментарии — она как бы вторична (в то время как Flickr, YouTube и аналогичные сервисы обмена изображениями и видео уже функционировали во второй половине 2000-х годов, они стали по-настоящему популярными только тогда, когда у достаточного количества людей был быстрый доступ в интернет и смартфоны).

И вот что интересно: в разных странах эти вещи работают по-разному. Например, когда я обсуждаю Instagram в Америке, все думают, что это просто фотография. Но я говорю: «Знаете, а вот в России молодые люди, например, пишут стихи под своими фотками, они пишут такие мини-рассказы. В России Instagram — ещё и текстовой медиум».

Да, есть такое вот зыбкое деление на соцсети и image/video sharing. С одной стороны, это по-прежнему актуально: например, в Instagram нельзя сделать пост просто из текста, вы должны прикрепить фотографию. Но вопрос в том, что будет через несколько лет, ведь для этих компаний важно, чтобы, с одной стороны, у каждой сети были те же функции, что у всех других. С другой стороны, если все соцсети будут одинаковы, тогда можно пользоваться лишь одной. И вот мы видим, что и здесь, и в Китае, и на Западе компании все больше и больше присоединяют к одной соцсети функции других. В каком-то смысле они становятся всё более и более похожи, но пока сохраняют свой уникальный образ. Что будет через пять-десять лет, очень сложно предсказать.

Но что предсказать просто? Facebook — это уже как телевизор и почта. Почту же никто не отменял? Есть почта России, она что-то присылает. У Facebook уже 2,3 миллиарда пользователей, у людей там целая жизнь, бизнес. Поэтому Facebook вообще не может ничего радикально изменить, у него очень старомодный интерфейс. Потому что, если он что-то изменит, все его пользователи, все ваши бабушки там просто потеряются.

И последнее: конечно, Facebook, Instagram, «ВКонтакте» — это важно, но большинство пользователей интернета живут в Китае, где много своих соцсетей, например WeChat, Sino Weibo и др. И когда я описываю всё это в своих книжках, то начинаю лист с китайских примеров, чтобы люди не забывали, что есть мы, а есть Китай — два параллельных мира.

Там, скажем, много эквивалентов Messenger, YouTube, Twitter и Facebook. И они более продвинутые, потому что там популярные соцсети — это интерфейс ко всей жизни, тогда как на Западе и в России по-прежнему есть сервисы, а есть соцсети. Наверное, то, что происходит сейчас в Китае — это будущее.

— О бабушках. Люди 60–70+ не смогли успешно войти в медиамир, в который вошли мы. Мы родились в нем, поколение 35–45+ интегрировалось и смогло адаптироваться к новой цифровой эпохе, а люди 60–70+ практически нет. Почему так произошло? И есть ли возможность это исправить?

— В Америке есть такая организация — Pew Research Center, и каждый год они проводят исследование о демографии пользователей социальных сетей. Да, количество пользователей 18–25 лет больше, 25–34 лет — немножко поменьше, где-то до 45 лет оно всё равно высокое, и потом начинает довольно быстро падать, но это не ноль.

Наверное, это трудно представить, когда вы очень молоды, но даже я карабкаюсь, чтобы по-прежнему оставаться на рубеже. Понимаете, за вашу жизнь вы должны выучить столько новых систем, программ, интерфейса. Сеть — это не просто сеть, вы должны эмоционально с ней срастись. Когда, скажем, Instagram меняет интерфейс, такое ощущение, что ваша девушка или ваш парень вам изменили, это очень эмоционально. И людей, которые выросли на газетах и телевизорах, во-первых, труднее привлечь, во-вторых, они не совсем понимают, зачем.

Одна из главных проблем нашего общества, то, о чем почти никто не пишет, — это проблема одиночества в старости. Соцсети просто необходимы. Как сделать, чтобы они в них вошли? Вопрос технический. Вот, скажем, моя мама: ей было уже за 80, я хотел купить ей мобильный телефон, но она чисто физически не могла нажимать эти кнопочки, ей было неудобно. Мне пришлось купить стационарный с самыми большими кнопками.

Вторая вещь: вам, мне кажется, что Facebook, Instagram — это элементарно. На самом деле нам требовалось какое-то время, чтобы привыкнуть. В некоторых городах есть бесплатные классы для пожилых людей, где их учат пользоваться соцсетями. Нужно больше. Но прежде всего мы должны обеспечить им бесплатную медицинскую помощь, какие-то жилищные условия и хорошую пенсию — это очень актуальный вопрос для России. И всеми правдами и неправдами научить пользоваться соцсетями.

— Если вдруг случится так, что мир останется без интернета раз и навсегда, сможем ли мы, i-generation, дальше жить? И что за жизнь это будет?

Манович DSC_0269.jpg

— Я прямо не могу дождаться. Я — такое поколение, я вырос до интернета, и я считаю, что мне просто жутко повезло, потому что я прочел много-много книг. Сейчас я читаю книги только когда куда-то лечу, потому что мне приходит постоянно почта, на которую надо все время отвечать. Во-вторых, когда вы устали, вам, конечно, хочется посмотреть на Instagram или Facebook и не читать какие-то длинные статьи.

Ирония состоит в том, что интернет, социальные сети, Wikipedia изменили мир к лучшему, особенно в таких странах, как Россия или Китай. При этом я считаю, что после 1970 года в искусстве нет никакого прогресса. В гуманитарных науках — после 1990 года. Да, у нас есть интернет, он очень-очень помогает, особенно если вы живете в небольшом городе. Но он никак не повлиял на развитие человечества в художественном и интеллектуальном смысле. Науки — да, потому что наука — коллективный проект, а искусство, идеи про человека или общество — они создаются индивидуально. Пока что я не вижу радикально новых идей в искусстве или в социально-гуманитарных науках, которые бы появились в нашу эпоху социальных сетей.

Вам, наверное, странно от меня это слышать, но, если бы отключили интернет хотя бы на годик, было бы очень интересно посмотреть. Алгоритмы, которые встроены в систему, дают негативный эффект: миллионам людей в разных странах показывают одни и те же вещи. Есть какие-то пять или десять тем, которые обсуждаю везде, куда бы я не приехал — от Нью-Йорка до Пекина начинаются вопросы про искусственный интеллект, искусство, нейронные сети. В мире же есть много других вещей, но про них люди не думают.

То есть интернет, который должен был привести к большему культурному и интеллектуальному разнообразию, часто приводит к монокультуре. Получается, это некая мягкая пропаганда. Если это никак не изменится — мне кажется, это будет довольно печальная история.

— В ТюмГУ при вашем участии открылась Научно-исследовательская лаборатория культурных трендов. Расскажите о нарративе вашего проекта в Сибири.

— Он возник из моих предыдущих проектов о том, как можно изучать современную глобальную культуру, динамику и общество, используя так называемые большие данные. Эта идея присутствует в науке уже лет десять или больше: уже есть новые области в гуманитарных науках — digital humanities, в социальных науках — computation social science. После десяти лет работы над такими проектами, где мы изучали миллионы фоток в Instagram и Twitter, которыми люди делились в разных городах мира, я подумал: «Хорошо, это уже есть. А что же дальше?». И два года назад мне пришло в голову, что можно изучать культуру и сравнивать города не через социальные данные, то есть ваши посты в Instagram, а через места и события в этих местах.

Скажем, я приехал в Тюмень после восьми месяцев. Появилось много новых кафе, у каждого свой дизайн, своя атмосфера. Если я приеду через восемь месяцев в Сеул, там будет 8000 новых кафе — это уже что-то отражает. Есть клубы, в клубе есть концерты. Есть музеи, в музеях каждый день проходят какие-то лекции. Количество таких культурных мест стало увеличиваться довольно стремительно по всему миру. Это тоже большие данные.

Идея проекта в двух словах — разработать новые методики и применить их к изучению современной культуры. Попытка сравнить и описать современную городскую культуру через большие данные о событиях и местах, а не только через посты в сетях. Это будут города и в России, и в Азии. А в Тюмени мы будем разрабатывать и проекты, и методику, и потом применять к другим городам.

— Мы с вами говорили о контенте, сейчас хотелось бы затронуть тему софта, который помогает нам видеть контент и взаимодействовать с ним. Недавно на русском языке вышла ваша книга «Теория софт-культуры», и меня заинтересовало употребление слова «культура». Считаете ли вы, что в нашем веке культура и образ жизни — это софт и его применение? Есть ли софт-культура XXI века?

— Опять же, прекрасный вопрос. Я бы сказал так: есть две традиции понимания культуры. Первая, традиция гуманитарных наук: культура — это какие-то объекты. Тексты, стихотворения, статьи в газете, рассказы, «Война и мир», картины, даже фотографии в Instagram. И когда я говорю о софт-культуре, для меня это понятие культуры является главным.

Я писал, что софт стоит между творцом и тем, что он создает, и определяет канал коммуникации, и стоит между каналом и вами. Вы читаете какой-то текст через Facebook или PDF, и софт, которым вы пользуетесь, дает вам какие-то возможности, а другие скрывает: в каком-то вы можете текст подчеркнуть, в каком-то можете переслать, а в каком-то нет.

Но есть другая традиция, антропологическая: культура — это ценности, образ жизни, язык. Как одеваются студенты этого университета, как мы себя ведем, что для нас важнее: деньги или любовь. И в антропологическом смысле софт тоже очень важен: вы приходите в банк, человек, который даёт вам кредит, смотрит на экран, софт указывает, какой вопрос задать. В этом смысле «серый софт», как я его называю, встроенный в машины и учреждения, тоже определяет нашу жизнь. Получается, ответ на ваш вопрос — да.

— Основываясь на вашей статье «Существует только софт» я рассмотрела versus-модель «Человек vs Софт», в которой, по моему субъективному мнению, победил софт. То есть софт во многом оказался сильнее человека, оказался непреодолимым ограничителем человеческой свободы во взаимодействии с производимым им контентом.

— То есть интерфейсы — это некая новая стадия современной бюрократии, когда правила важнее человека. Вы приходите в банк, и есть какой-то софт, который задает вопросы и решает, дать ли вам кредит. В принципе, это продолжение идеи бюрократии Макса Вебера. Современное общество, особенно с конца 19 века, становится бюрократическим — это значит, что везде вводятся правила, и эти правила чаще важнее человека.

Кафка про это писал. И всё чаще приезжая в Россию и сотрудничая с разными учреждениями, университетами и так далее, я тоже вижу, как в современной России идёт борьба человека и правил. Потому что их много, и они постоянно меняются. И часто в других странах тоже такое, но в России немного больше — если делать всё по правилам, то вообще ничего не получится.

И человек пытается понять, как, с одной стороны, правила не нарушать, а с другой — как нарушить. И когда эти правила компьютезированы, становится ещё сложнее: если вы не заполните какую-нибудь графу, компьютер не покажет следующий экран. Но интересный вопрос: это что-то радикально новое или просто механическое продолжение бюрократизации общества, которая началась 200 лет назад? Этого я не знаю.

— С помощью софта мы создаем шедевры, произведения современного искусства. Может ли сам софт быть произведением искусства?

— В 1999 году я опубликовал статью, которая называлась «Avant-garde as software», где именно эта идея была высказана. Я сказал, что, наверное, самое потрясающее наше произведение — это интернет. Виртуальная карта мира Google Earth (которой даже тогда не было), огромная база данных — это всё самые выдающиеся произведения современной культуры

В течение истории человечества художники, дизайнеры и композиторы создавали не только новые объекты, но также новые методы зрения — например, перспективу или панораму. Разрабатывали новые способы репрезентации: портрет индивидуальный, портрет семьи, картины, которые показывают битву. Это были новые техники для организации, сохранения и презентации пространства, времени, памяти, эмоций и так далее.

Я сказал, что в этом смысле софт играет такую же роль. Социальные сети организуют коллективную коммуникацию, коллективный knowledge. Wikipedia — новый способ создания такого коллективного знания, Google Earth — новый способ подачи информации о пространстве. Но что произведение искусства: новейший дрон, который позволяет нам видеть пространство по-новому, или интересные видео, созданные с его помощью? Это новая техника в искусстве или само произведение искусства? Думаю, и так, и так.

Для меня интернет — изумителен, ужасен, он поворачивается к вам разной стороной. Это как огромное литературно-мультимедиальное произведение, которое пишут миллионы людей. А с другой стороны — это как новая форма, новый роман, то есть, это новый медиум и новое произведение искусства тоже.

 

Беседовала Дарья Ремизова,

студентка магистерской программы ТюмГУ «Цифровая культура и медийное производство».

 

 

Источник:

Управление стратегических коммуникаций ТюмГУ

 


Поделиться