В ТюмГУ хорошие перспективы развития североведения

В ТюмГУ хорошие перспективы развития североведения

10 Октября 2016 3499

В сентябре в ТюмГУ работала третья Международная летняя школа «Сибирский вестерн», определяющей темой которой стала социальная антропология Севера и Сибири. Школа была организована ТюмГУ совместно с ЕУСПб, сотрудники которого составили костяк преподавателей Школы. Профессор Николай Вахтин в беседе с нашим корреспондентом рассуждает о делах и задачах науки в этом направлении.

– Николай Борисович, в былые времена ученый шел на Север, в Арктику, чтобы удовлетворить свое любопытство… Сегодня его деятельность под государственным заказом во многом коммерциализировалась...

– Так однозначно я бы не стал утверждать. И в прошлые века ученые шли в Арктику лишь частично для «удовлетворения собственного любопытства». Я согласен с большой ролью любопытства в успехах ученого, но в северных исследованиях этого мало. Экспедиции в высокие широты – дорогое удовольствие. Для исследователей естественнонаучных направлений нужна очень серьезная финансовая поддержка, но и для социальных наук такая поддержка необходима, пусть и в меньших масштабах. На протяжении всей русской истории освоения Сибири и Севера исследования финансировались государством – через военное ведомство, через Академию наук или через другие госучреждения. Многие замечательные результаты исследований, которые мы сейчас имеем – это побочный продукт от решения основной задачи той или иной экспедиции: разведать путь, определить возможность развития какой-то отрасли хозяйства, найти новые маршруты и т.д. То есть «научное любопытство» удовлетворялось попутно.

В годы моей молодости (я в то время занимался изучением неизученных северных языков) мы, лингвисты, ездили на Север по вполне академическим, "фундаментальным" темам. Но я не знаю ни одного коллеги, который параллельно не написал бы букварь или учебник для школы, педучилища, словарь или какое-то иное практические пособие. Сочетание теории и практики и в конце XX века было вполне естественным.

Что касается современной коммерциализации, я бы не сказал, что она все затмила. Ведь настоящему ученому интересны не только высокие теории, но и вполне практическое их применение. Например, недавно коллеги провели социально-антропологические исследования для ПАО «ГМК «Норильский никель», сейчас ведем подобную работу для крупнейшей энергетической компании «Россети»… Это вполне прикладные исследования, но очень интересны с научной точки зрения.

– Когда речь заходит об антропологии, всплывает образ поросшего волосами предка с камнем или палкой в руках. В своих лекциях вы говорите совсем о другом, когда задаетесь вопросом, кто такие современные антропологи-североведы и что им нужно в Арктике?  

– Это люди, которые занимаются социальными исследованиями Сибири, Севера, Арктики, которых интересует современный человек, живущий там в рамках современного общества. А образ далекого предка всплывает оттого, что в течение всего советского периода антропология воспринималась только как физическая антропология, которая занимается измерением черепов и скелетов, исследования разных физических типов людей.

Между тем, с начала XX века в англоязычных странах стало распространяться второе значение слова – социальная (или культурная) антропология, что означает в буквальном толковании "изучение человека в обществе". Сегодня оно прочно обосновалось в научном и общественном сознании по всему миру, в том числе и в России.   

– Вы говорите о заказах Норникеля, Россетей… То есть социальные антропологи на севере работают преимущественно в тесной связке с присутствующими там предприятиями, компаниями, или все-таки академические мотивы зовут их туда?

– Академические мотивы, конечно, в большей степени, хотя довольно много исследований ведется и по заказам крупных структур нефтегазовой отрасли, электроэнергетики, горнодобывающей промышленности, местных администраций, которых интересует социальный срез их деятельности в данных конкретных условиях.

– Социальный антрополог дублирует социолога?

– Нет, конечно. У социальной антропологии более углубленные исследования, в том числе за счет некоторых особенностей методик. Из наиболее зримого можно отметить тот факт, что социальный антрополог работает в экспедициях в разы дольше, чем занимает у коллег социологов сбор анкет или проведение опросов.

– Какое место в исследованиях социального антрополога занимает аборигенная часть населения в связи с бурной урбанизацией северных территорий?

– Аборигены (по-русски лучше говорить "коренное население") для социального антрополога – это часть населения, люди, живущие в этих регионах дольше, чем все остальные. Мы ведь описываем современность, а в современности очень многие из этих людей живут той же жизнью, что и приезжие: много смешанных браков, общих мест работы, то есть граница между коренным населением и пришлым, как она существовала 100 или даже 40 лет назад, в значительной степени стерлась.

Хотя остаются некоторые группы в тайге или в тундре, которые живут в условиях, похожих на традиционный образ жизни. Но именно только похожих.  Там есть мобильные телефоны, снегоходы, телевизоры, генераторы. Все это перевозится на нартах, обеспечивает оленеводство или охоту, но жизнь-то изменило существенно. Не надо трактовать эти изменения как утрату культуры, это лишь ее изменения, приспособление, адаптация.

А потому аборигенное население представляет важную составляющую наших исследований, но не фокус.

– Единая Арктика… Сегодня это просто словосочетание, устойчивая характеристика региона, совместная деятельности в нем разных народов и государств или что-то иное?..

– Это объединяющее понятие для арктических регионов всех стран. Появилось оно относительно недавно. Точкой отсчета современного сотрудничества в Арктике принято считать «мурманскую» речь Горбачева в октябре 1987 года, в которой впервые предлагалось учитывать интересы всех государств региона, соблюдать принципы равенства и одинаковой безопасности.

– С тех пор Арктика стала единым научным полигоном?

– Во-первых, надо различать два типа исследований Арктики. Океанологи, гляциологи, климатологи, представители других естественнонаучных направлений всегда работали вместе: несмотря на многолетнее противостояние двух систем, на холодную войну, экспедиции очень часто были международными.  

С социальными науками все оказалось сложнее. В 30-е годы прошлого века существовавшие до этого международные научные контакты в этой части были прерваны, новые жестко контролировались. Возобновились они лишь в конце 80-х. Сегодня ученые разных стран, работающие в Арктике по социальным направлениям, представляют собой международную команду исследователей. Они ведут совместные проекты, имеют общих учеников, регулярно обсуждают результаты многогранной деятельности на различных конференциях.

В 1990 году была учреждена IASSA – международная Ассоциация арктических антропологов, через два года она провела первый Международный арктический конгресс по социальным наукам (ICAS). К настоящему времени Конгресс стал главной площадкой, на которой регулярно общаются специалисты по социальным исследованиям Арктики.

В качестве примера тесного международного сотрудничества приведу несколько строк из научной биографии Штефана Дудека, одного из основных спикеров «Сибирского вестерна» в ТюмГУ. Научную степень получил в Германии, работал в Финляндии, сейчас параллельно доцент Европейского университета в Санкт-Петербурге и сотрудник Арктического центра в Рованиеми.

– У Тюменского университета был опыт социальных исследований на Севере. Есть смысл возрождать это направление, заниматься социальной антропологией на северных территориях, североведением вообще? Или эта ниша занята, новых конкурентов туда не впустите?

– Наоборот, поможем. У нашего университета и опыт такой есть – по программе регионализации мы создавали несколько научно-образовательных центров по социальным наукам в других университетах.

– Как это выглядит на практике?

– По соглашению с университетом другого города мы направляем туда команду наших выпускников. Поддерживаем их в создании некой новой лаборатории или исследовательского центра, магистерской программы или темы исследований, которых у этого университета не было.

Некоторое время назад мы с ректором ТюмГУ обсуждали возможные варианты сотрудничества. Договорились, что будем двигаться в этом направлении. Я бы с удовольствие направил сюда работать группу своих молодых коллег; думаю, что и они поедут с удовольствием, потому что здесь сильный университет, хорошая материальная база, интересное поле исследований.

То есть, не только не будем ставить палки в колеса, наоборот, всячески поддержим и поможем.

– Вы имеете в виду исследовательскую и образовательную деятельность?

–Конечно. Смысл этих центров при университетах в том, чтобы они занимались какими-то своими научными исследованиями и параллельно готовили магистерскую программу (не ниже), в нашем случае – по североведению.

Вообще в кооперации вузов на первое место я бы поставил образовательную составляющую, в том числе такую ее форму, как летние школы. Прошедшую при поддержке ЕУСПб в июле в ТюмГУ Международную летнюю школу «Energy Policy in Eurasia», нашу сентябрьскую школу по североведению мне бы очень хотелось рассматривать как первые шаги к созданию современного научного центра североведения в Тюменском госуниверситете.


Источник:

Управление стратегических коммуникаций ТюмГУ

 


Поделиться